Доклад: Россия Вечная и История

В контексте доктрины «Россия Вечная» особенно чувствуется парадоксальность русской истории. С одной стороны, её глыба, запечатлевшая грандиозные повороты судьбы, драматические взлёты и падения, высоты национального духа и свершения воистину планетарного масштаба, величественно проплывает перед нашими глазами, подтверждая реальность и уникальность русской цивилизации. Таким образом, история России, её цивилизационные основания могут быть осмыслены рационально.

Сам Мамлеев демонстрирует такой подход, когда пишет, что «Изначально она (Русь, Россия) жила только своим. Отсюда эта внутренняя отстраненность Древней Руси и России вообще от всякого исторически ограниченного бытия (и от Византии, и от латинского мира), что бы с ней ни происходило, какие бы одежды она ни надевала, какие бы силы ею ни правили, внутри она оставалась сама собой. В своей колдовской глубине, в своей загадочности, в своей последней невыразимой экзистенции она, Россия, принадлежит только себе. Ее отстраненность – знак ее высшего предназначения. Россия не захотела стать продолжением греко-латинской цивилизации, ее сущность находится даже по ту сторону синтеза Востока и Запада».

Этим также объясняется недостаточность чисто евразийской модели интерпретации феномена исторической России. Как пишет историк Андрей Фурсов в своей работе «Русский интерес»: «…для меня Евразия – это прежде всего географическое понятие. Любая попытка придать ему социокультурное значение и в качестве такового подменить им Россию представляется мне методологически ошибочной и идейно вредной: при таком подходе Россия как особая целостность и объект исследования исчезает, а все споры о специфике русского типа развития сводятся к выяснению соотношения европейскости и азиатчины – чего больше. В зависимости от «подсчёта» получается либо Евразия, либо – Азиопа».

С другой стороны, «знак высшего предназначения» выводит Россию за границы обычной логики познания. Впрочем, даже научные воззрения на географические и политические границы России на протяжении всей её истории не имеют единого знаменателя. Не случайно в русской истории так много тайн и загадок, а генерал-фельдмаршал Христофор Антонович Миних говорил, что «Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует». Это наводит Мамлеева на мысль, обозначающую, казалось бы, не просто внеисторическую, а анти-историческую точку зрения: «…Россия является носительницей некоего «тайного качества», в котором «отражается» эта Бездна, ибо, естественно, Она не может быть «выражена» ни в чем, с чем обычно имеет соприкосновение человечество, тем более в том, что заключено в так называемой мировой истории, ибо никакая «мировая история» этого не вместит, да и Она не может быть выражена на таком низком уровне. Единственное Ее выражение, и оно есть именно в России, это выражение в форме некоего тайного метафизического «качества» или «качеств», которые при их раскрытии делают возможным «контакт» с Бездной и тем самым превращают Россию в «Иную» страну». И совсем уж завершённую форму эта позиция выражена Юрием Витальевичем в следующем пассаже: «Россия здесь и цель, и осуществленная реальность одновременно: в ее видимом бытии есть, кажется, вся ее тайна, не нуждающаяся в какой-либо исторической реализации, ее надо только видеть, понять, а с другой стороны, в ней видится нечто иное, что не под силу никакой истории, о чем можно говорить только в терминах космологической реализации, в терминах Вечной России».

Однако позволю себе предположить, что этот «низкий уровень» может содержать воистину интереснейшие находки для тех, кто стремится познать связь между метафизикой духа России Вечной и собственно историческими процессами. Ведь и доктрина, и сама история России могут дать для этого необходимые ключи.

Одним из центральных вопросов, который позволил бы нам, подыскивать эти ключи можно было бы сформулировать следующим образом: «Взыскуем ли мы воплощения России Вечной на этой Земле? Или Россия Вечная это ушедший под воду Град Китеж?». На протяжении своей многовековой истории русский народ пытался реализовать «неосуществимое» — Святая Русь, Коммунизм – и если бы он этого не делал, то ни о какой России Вечной мы не говорили на этой Земле. Но могли бы говорить в других мирах, поскольку Россия Вечная – это космическая метафизическая идея, это принцип, который может воплощаться в разных ипостасях и в разных пространствах. Изучение истории России крайне важно для понимания этого принципа. Оно органически дополняет проникновение в Россию Вечную через русскую литературу.

Для Европы и шире для Запада действия исторической России весьма сродни Мефистофелевскому принципу: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Россия здесь предстаёт как трикстер, чьим мифологически выражением стал образ Ивана-дурака.

Иван-дурак — единственный из братьев, кто говорит в сказке. Иван-дурак загадывает и отгадывает загадки, то есть занимается тем, чем занимается во многих традициях жрец во время ритуала, приуроченного к основному годовому празднику. Иван-дурак — поэт и музыкант; в сказках подчеркивается его пение, его умение играть на чудесной дудочке или гуслях-самогудах (соединение дионисийского и апполонического начал), заставляющих плясать стадо. Иван-дурак связан в сюжете с некоей критической ситуацией, завершаемой праздником (победа над врагом и женитьба), в котором он главный участник. Невозможность победить «дурацкого» трикстера прекрасно выражена в максиме Отто фон Бисмарка: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью».

Европейское и шире западное зеркало позволяют нам нащупать появления космического метафизического принципа России Вечной в русской истории. Отличность русских при всей их близости к Европе всегда невероятно бесила (и бесит и теперь), как теперь выражаются, наших партнёров. Примерно такие же чувства наблюдалось у них по отношению к Византии. И всё-таки Россия, как мне представляется, вызывает у них гораздо более яркие эмоции.

Максимилиан Волошин в своей поэме «Россия» указывает на одну из стержневых причин этого метафизического конфликта:

В России нет сыновнего преемства

И нет ответственности за отцов.

Мы нерадивы, мы нечистоплотны,

Невежественны и ущемлены.

На дне души мы презираем Запад,

Но мы оттуда в поисках богов

Выкрадываем Гегелей и Марксов,

Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,

Курить в их честь стираксою и серой

И головы рубить родным богам,

А год спустя — заморского болвана

Тащить к реке привязанным к хвосту.

Зато в нас есть бродило духа — совесть —

И наш великий покаянный дар,

Оплавивший Толстых и Достоевских

И Иоанна Грозного. В нас нет

Достоинства простого гражданина,

Но каждый, кто перекипел в котле

Российской государственности, — рядом

С любым из европейцев — человек.

 

Совесть, острейшее желание жить по Правде, буквально заставляют русского человека жаждать воплощения высокого нравственного идеала на этой земле, включая идеалы социальной справедливости. В этом сходятся Православие и глубочайшие верования русского народа, уходящие в далёкую древность.

По мнению Мамлеева, сама «любовь к России, привязанность, познание ее невозможно без (православной) веры в Бога, ибо исторически Россия неотделима от этой веры, определившей жизнь наших предков и их послесмертную судьбу». И в этом, как он считает, нет никакого противоречия с исконным религиозным мировоззрением русских: «…кардинальным качеством русского, древнеславянского язычества являлось центрально-выраженная вера в бессмертие человеческой души (что отнюдь не было характерным, например, для многих течений язычества, где такая вера была неясной и теневой). Это подтверждается исследованиями, но также может быть основано на исторической интуиции: внимание, концентрация на «проблеме» души и ее будущего существования — очевидная особенность вневременного русского национального духа, и эта черта проходит через всю русскую культуру».

И это характерно не только для русской культуры, но и для русской истории, что, на мой взгляд, можно проиллюстрировать на следующих примерах инкарнации сути России Вечной в высших проявлениях народного духа.

Если не брать сильно искажённую романовской, советской, да и российской историографией нашу сложную и тёмную историю взаимоотношений с кочевым миром, то, конечно, первым высочайшим православно-народным идеалом стала идея Святой Руси, охватившей разные общественные слои в XV-XVI веках (Максим Грек). И этот идеал был вполне практическим: Москва стала городом сорока сороков церквей, не просто умозрительное понимание традиционных христианских заветов, но и попытка организации быта, части государственного устройства и экономики на их основе становится социальным нравственным императивом. Град Китеж виделся в народном сознании не только как светлая сказка о прошлом, но и как позитивный образ настоящего и будущего. Святая Русь не была пустым звуком и для элиты, включая монархов. Эта концепция во многом была реакцией на утрату древнерусского единства (пусть даже если оно имело форму квазиплеменного союза или некого подобия конфедерации), уходящего своими корнями даже в дохристианскую легендарную эпоху. Не случайно высочайшим уровнем религиозной культуры и сознания обладал Иван IV, при котором этот идеал также был оформлен в виде государственной доктрины Третьего Рима (монах Фелофей, 1523-1524 гг. Василий III, Иван IV).

Это резко контрастировало с ценностями победившего Возрождения и шагавшего с ним в ногу талласократического капитализма, с его ориентацией на прибыль и комфорт.

В этом контексте, как мне кажется, механизм и последствия смены элиты Рюриковичей на Романовых до сих пор недооценены. Как недооценены и последствия переписывания истории России до смуты XVII века Карамзиным, сделанным по заказу Романовых и калькам идеологов Запада. Возможно, что даже концепция Гумилёва о симбиозе Руси и Орды и символике побратимства Александра Невского и Сартака недостаточный шаг в этом направлении. Этот паллиатив берёт своё начало в «Истории российской» Татищева, в которой нет монголо-татарского ига как явления (и собственно термина), хотя при этом Орда этнически и государственно «противопоставляется» Руси. Одной из первых попыток опровержения блефа Романовых стало исследование Николая Морозова, чьи математические и циклические подходы были во многом заимствованы Фоменко. Возможно, что подобный подход высказывался в исторической работе Ломоносова, которая была уничтожена вовсе неслучайно, а сам гений подвергся опале. К несчастью, советская историческая академическая наука (а теперь и российская) также не смогла освободиться от последствий этой романовской фальсификации и поэтому вместо открытого рассмотрения этой проблемы предпочитает демонизировать и разоблачать «ненаучность» альтернативы. Правда, и Фоменко с Носовским дали на то много оснований. Возможно, также неслучайно — ведь очень эффективно можно бороться с таким одиозным оппонентом. Правда, остаётся вопрос, кто в этом заинтересован. А ведь переосмысление истории России с XIII по XVI века могло бы помочь осветить многие тёмные места, включая загадки Смутного времени, которое по своему системному сценарию очень уж напоминает Революцию 1917-го года, о чём пишет историк Андрей Фурсов. Россия Рюриковичей в XV-XVI веках представляла собой стремительно развивавшегося геополитического и экономического игрока, контролировавшего сухопутные трансазиатские торговые артерии, и имевшая, как минимум, незамерзающий порт на Белом море и ведшая борьбу за Балтику. Плюс, скорее всего, стремительного покорения Сибири Ермаком не было, а она уже довольно давно была инкорпорирована в качестве сырьевого резерва. Даже официальная история признаёт контроль над Новгородом гигантских территорий вплоть до Северного Урала и далее. Не забудем и про Пермское княжество, которое фактически перевалило за Урал и контролировало часть Западной Сибири. Именно поэтому борьба за Новгородские элиты была так важна Ивану IV. Такого субъекта, во главе которого стояла старая элита, обладавшая рафинированными технологиями управления и претендовавшая на построение своего мир-системного ядра, её геополитическим конкурентам нужно было если не уничтожить, то хотя бы приостановить. А таковых в Европе (между Европой, Азией и Африкой конкурирующим был также Османский проект; Китай имел собственную мир-систему) тогда было два — старая католическая элита с центром управления в Риме и быстро создававшееся мир-системное ядро под эгидой венецианской чёрной аристократии на основе англо-голландского синтеза (впоследствии оно станет в основном англосаксонским и англо-американским). В этом интересы обоих западных субъектов совпадали. Именно они при поддержке пятой боярской/олигархической колонны стали главными спонсорами и организаторами смуты. Двусмысленная роль в этих событиях бояр Романовых, а также фактическое предательство ими (при поддержке казаков, которые были важным элементом федеральных вооружённых досмутной Руси), князя Пожарского, представлявшего старую Рюриковчскую элиту, во многом объясняет необходимость написания новой комфортной для новой династии версии истории.

И, конечно, необходимо научное, историософское и нравственное переосмысление великой фигуры Ивана IV, который фактически был одним из апостолов доктрины России Вечной, собственно давший её известное географическое и геополитическое измерение. Стоит вспомнить, что около 45% крестьян накануне реформы 1861 года были государственными (т.е. свободными) и в основном проживали на бывших опричных землях на Севере Европейской части России, на Урале и в Сибири.

Стоит ещё вспомнить, что это эпоха (конец XV первая половина XVII века) великих географических открытий, становление испанской и англосаксонской колониальных систем (причём первая являлась инструментом католической элиты), перемещение клана Медичи во Францию и последующая смена династии с Валуа на гугенотов/протестантов Бурбонов. После смуты и ослабления России в Европе разгорается 30-летняя война (1618-1648 гг.), которая возможно была одним из первых моделируемых войн в континентальной Европе, направленной на её всемерное ослабление, чьи принципы потом будут в полной мере использованы в двух «горячих» мировых войнах. Франция Бурбонов изменит старой католической элите и примкнёт к лагерю, возглавляемому Северонемецкими княжествами и Венецией (т.е. нарождающимся глобальным англосаксонским проектом).

В этих условиях народное ополчение и преодоление Смуты в 1611 (Первое ополчение) – 1619 (окончание русско-польской войны 1609-1618 гг. и освобождение из польского плена патриарха Филарета в 1619 г.) годах стало вторым грандиозным проявлением духа России Вечной в русской истории. Ведь Россия как независимое государство и цивилизация имела гораздо больше шансов сгинуть с исторической арены, но, в то же время, мощнейшее стремление народа сохранить свою Родину, Веру и Язык оказались сильнее интриг компрадорской элиты и объединённых усилий конкурирующих мир-систем. Под стать подъёму национального духа был и тогдашний лидер – князь Пожарский – и его соратник Минин.

Однако преодоление смутного времени на основе компромисса с частью компрадорской элиты имело тяжелейшие духовно-цивилизационные последствия для России Вечной. Так, при Алексее Романове проводилась политика постепенного отказа от национальных устоев, в результате которой естественно вылупилась уродливая Никонианская реформа (начата в 1653 г.). Подвиг староверов, не предавших исконное древлеправославие, и подвижничество протопопа Аввакума (1620-1682 гг.) стали третьим метафизическим проявлением России Вечной в русской истории. Пётр I лишь по-большевистски революционно завершил линию своего отца. Таким образом, ценой сохранения империи и включения её в международное разделение труда, формирующейся капиталистической мир-системы, явился отказ элиты от идеала Святой Руси.

Четвёртым величайшим подвигом, защитившим Россию Вечную от уничтожения в нашей исторической проекции, стала Отечественная война 1812 года. О духовных и практических проявлениях этой войны лучше Толстого уже наверное и не скажешь. Хочу лишь добавить, что геоэкономическая подоплёка этой войны заключалась в очередном обострении между англосаксонским ядром капитализма и попыткой континентальной Европы сохраниться в качестве независимого игрока. Россия выбрала сторону англосаксов, чем неминуемо обрекла себя на столкновение с тогдашним «Евросоюзом» Наполеона Бонапарта, имевшим в отличие от современных канцлеров собственную и самую мощную сухопутную армию в мире.

Несмотря на то, что национальными лидерами с точки зрения строгого временного совпадения в ту пору были Кутузов и Александр I, который вряд ли разделял в душе идеалы и смыслы России Вечной. Фактически государем, осуществившим потенциал той победы, стал Николай I, чьё личное мужество оказалось решающим подавлении попытки Декабрьского переворота 1825 года, грозившего России кровавой бойней на 92 года раньше событий 1917 года и последовавшей за ними Гражданской войны. Его служение и аскетизм оказались решающими для консервативного монархического движения в Европе, основанного на традиционных ценностях и противостоящего как революционному левому угару, так и сугубо капиталистической либерализации.

Совершенно уникальным проявлением России Вечной в исторической России стала Великая Русская Революция 1917 года, чьи запредельные деяния пришлись на очередную кровавую бойню Первой мировой войны в контексте решения уже глобальных проблем англосаксонского ядра капитализма. Хотел бы напомнить, в чём именно состоит эта уникальность.

На протяжении последних 200 лет западно-европейская цивилизация «переживает постхристианскую эру» или, если говорить более общим образом, пост-традиционную. На Западе процесс профанации уже практически окончательно завершился в протестантских церквах и завершается в католичестве. Однако сам Мамлеев надеется, что «Православие остается последней твердыней христианства», имею в виду при этом религиозный фундамент и соответствующую ему «идеальную» структуру церкви, а отнюдь не «физическую» православную реальность, которая сейчас довольно далека от чаемых традиционных высот.

Историческая Россия, образующая собственно русскую цивилизацию, если не касаться космологического принципа России Вечной, а базироваться на классических исследовательских основаниях, включая традиционные, относится к метаевропейской цивилизации более высокого порядка (но она осталась в прошлом), объединяющими началами, которой являются общее индоевропейское, в том числе генетическое и лингвистическое прошлое, наследие античности и, наконец, общие нравственные ценности, называемые христианскими. К сожалению, этого фундамента не видели или не хотели замечать ни многие западноевропейские мыслители традиционного толка, ни наши родные любомудры. Отсюда – образ врага и пестование собственной исключительности по обеим сторонам иногда в ущерб чему-то более великому и светлому. Например, той же идее «Великой России», которая может быть и общим делом лучших представителей Большой Европы и Евразии, потому как всё более становится ясным, что в одиночку выстоять против сил контр-традиции будет очень сложно, да и, наверное, невозможно.

Не случайно, что и Россию и Европу не только отталкивало, но и всегда влекло друг к другу, особенно в области науки и культуры, относящихся к начальным этажам грандиозного здания духовности. Гениальный Леонард Эйлер был долгое время президентом первой императорской Российской Академии Наук, Илья Мечников работал в Институте Пастера, Мариус Петипа создал шедевральные балеты на музыку Чайковского в Мариинском театре, Тургенев треть жизни прожил в Западной Европе, оставив замечательные описания современных ему Франции и Германии. Даже в том, что основным объектом философствования становилась родная страна, её культура, мы оказались не так уж одиноки, как то может показаться при прочтении этого труда Мамлеева. Вспомним хотя бы таких гениальных германоцентричных деятелей культуры и философии как братья Гримм, Рихард Вагнер, Гвидо фон Лист и Герман Вирт. В подобном отношении как Индия является духовной сестрой России на Востоке, так и Германия в своих глубинных основах и по мощи народного духа, является такой же её сестрой на Западе. Впрочем, и вся высокая европейская традиционная и герметическая мысль очень близка России и русским. Просто Россия дольше сохраняла внешнюю приверженность традиционному обществу, от которого Европа стала отходить, начиная с эпохи Просвещения, над недалёкостью которой великолепно издевался тот же Гоффман. Правда, Мамлеев придерживается другого мнения – полной цивилизационной «независимости», в том числе и исторической России.

Поэтому принятие так называемой западной модели потребительского общества можно считать вполне естественным для исторической России, поскольку её принципы не исходили от чуждой ей цивилизации. А именно потребительское общество и «материалистическая цивилизация голого чистогана» являются главным и самым эффективным разрушителем любой традиционной религиозности. В этом плане, как это ни парадоксально, русский коммунизм оказал неоценимую услугу русскому Православию, продлив его истинный традиционный дух. В частности Мамлеев пишет об этом таким образом: «…коммунизм разрушил традиционные формы духовной жизни, в результате чего в сознании многих людей образовалась некая метафизическая пустота, которая нередко понималась как серьезное и неожиданное испытание перед лицом Ничто. Такое испытание имело не только негативные, но и глубоко позитивные последствия, истинная природа которых станет ясной с течением времени».

В своей небольшой работе «Красная тинктура коммунизма» я следующим образом развиваю эту мысль:

«В 1917 г. в основном русофобски настроенные большевики на иностранные деньги пролили в историческое пространство красную тинктуру коммунизма. Они чаяли построить свое бессмертное царство на европейских костях, которые уже не внимали всхлипываниям профанированного христианства. Однако весь ужас состоял в том, что эта волшебная субстанция попала в поры русского чернозема, и вместо искомого бесплатного золота на месте рыхлой России времён «мученика» Николая II стал формироваться стальной клинок СССР.

И, о чудо! Спустя каких-то два десятка лет Советский Союз гораздо больше походил на Русское Государство, чем нынешняя страна, не смотря на официальное название. Парадокс СССР заключался в том, что он сопрягал в себе две абсолютно несочетаемые вещи – футуристический модернизационный проект и фундаментализм традиционного общества, существовавший в качестве абсолютного феномена в 1934 (XVII съезд ВКП(б)) – 1956 (XX съезд КПСС) годы и редуцированного явления вплоть до 1991 г. Что касается первого, то с этим мало кто будет спорить.

Второе утверждение не столь очевидно, но отнюдь не невероятно. Красная Империя зиждилась на культе социальной справедливости, а на глубинном уровне речь шла о Правде. Правде в СССР придавалось огромное значение. Придуманная еще до Октябрьской Революции газета очевидно была тем самым символом, который оказался сильнее марксизма.

Красная Правда присутствовала в жизни того уникального государства. Не в полном объеме, покарёженная лже-религией, искаженная цензурой, но она была. Помимо идеологических целей литература, искусство и кино той эпохи, прежде всего, занимались правдоискательством. Нивелировка имущественных различий привела к тому, что отношение к человеку по большей мере определялось его профессиональными и интеллектуальными достоинствами как в сословных и кастовых обществах.

Дав свободу женщине и введя ее в народнохозяйственный процесс, советский строй оставался крайне патриархальным и всячески пропагандировал семейные ценности. Оказалось, что индустриализация и работающая женщина менее опасны для родовых связей, чем общество потребления.

Именно поэтому на излёте Перестройки в СССР обнаружилось значительное количество истинно религиозных людей, которое в процентном отношении к общей массе населения пожалуй что и превосходило аналогичные цифры в свободносовестливом Западе. А свобода совести теперь вообще-то в гораздо большей степени ассоциируется со свободой от совести».

Прекрасный поэтический образ этого духовного переживания дал другой блестящий ныне здравствующий русский писатель Пелевин, в котором почему-то видят в основном мастера иронии, в то время как в его творчестве есть, например, такие абсолютно пронзительные искренние строки:

«Ведь что такое, в сущности, русский коммунизм? Шёл бухой человек по заснеженному двору к выгребной яме, засмотрелся на блеск лампадки в оконной наледи, поднял голову, увидел чёрную простыню неба с острыми точками звёзд – и вдруг до такой боли, до такой тоски рвануло его к этим огням прямо с ежедневной ссаной тропинки, что почти долетел». Это сродни «Большому взрыву» в физике.

Как писал Волошин:

У нас в душе некошенные степи.
Вся наша непашь буйно заросла
Разрыв-травой, быльём да своевольем.
Размахом мысли, дерзостью ума,
Паденьями и взлётами — Бакунин
Наш истый лик отобразил вполне.
В анархии всё творчество России:
Европа шла культурою огня,
А мы в себе несём культуру взрыва.
Огню нужны — машины, города,
И фабрики, и доменные печи,
А взрыву, чтоб не распылить себя, —
Стальной нарез и маточник орудий.
Отсюда — тяж советских обручей
И тугоплавкость колб самодержавья.
Бакунину потребен Николай,
Как Пётр — стрельцу, как Аввакуму — Никон.
Поэтому так непомерна Русь
И в своевольи, и в самодержавьи.
И нет истории темней, страшней,
Безумней, чем история России.

Следовательно, советский опыт нельзя считать однозначной жертвой в пользу остального человечества (как впрочем, и некоторые другие трагические события в истории России нельзя толковать подобным линейным образом), поскольку он сам по себе был грандиозным не только социальным и научным, но и духовным прорывом и, следовательно, великим обретением. Без него была бы невозможной Победа в Великой Отечественной Войне 1941-1945 годов (шестое высшее проявление), свидетельствовавшей, по мнению Мамлеева, о непосредственном «вмешательстве» высших сил/России Вечной на стороне нашей страны: «Если это духовное состояние представляет интерес для создания будущей Вселенской Цивилизации после Конца Мира или до Конца Мира, этого мира, конечно, то такая страна будет находиться под защитой. Оказалось, что не надутая фашистская Европа, а несчастная Россия, забитая, задавленная, с концлагерями, оказалась духовно выше, чем эта мнимо-христианская цивилизация». Поэтому никогда не удастся разъединить взлёты и достижения того периода от имён Ленина и Сталина при всей их человеческой противоречивости. Однако ни один из них не может быть обвинён в личной корысти и приверженности идеалам социальной справедливости, как бы они их не понимали.

В то же время некоторая недооценка советского опыта приводит Мамлеева к довольно рискованному компромиссу с точки зрения социально-экономической концептуализации в разделе «Великая Россия», имеющее непосредственное отношение к нашей современной России. Так, он полагает возможным построение отечественного хозяйственного механизма на принципах смешанной экономики, которая в любом случае базируется на рыночных сиречь капиталистических основаниях. Правда, автор делает весомую оговорку относительно того, что рыночные силы должны находиться под пристальным контролем государства, а основные ресурсы и крупнейшие хозяйствующие субъекты должны ему принадлежать. А вся конструкция должна регулироваться, исходя из принципов социальной справедливости. Подход, прямо скажем, не оригинальный. Плюс его беда заключается в том, что, оставляя в качестве основы социального устройства рыночный механизм, общество закладывает своими руками в свой фундамент мину замедленного, а иногда ускоренного действия, связанную с возможностью активизации демонов наживы и потребительства, которые в очередной раз приведут к торжеству голого чистогана, что собственно и случилось после 1991 года, когда доминирующей мир-системе потребовался очередной допинг. Всё это никак не будет способствовать воплощению доктрины России Вечной в нашем реальном мире. Исключение подобного развития событий возможно лишь на путях построения общества на иных социально-экономических и технологических основах. Впрочем, автор относится к этому вопросу чисто прагматически, не вдаваясь в теоретизирование.

Таким образом, совпадение или относительная близость во времени с формированием или переформатированием мир-систем, родственных исторической России как европейской державе, в то время как она сама пытается выстроить альтернативные бытийный базис, в основании которого лежит иное понимание справедливости, иные духовные и общественные идеалы, включая экономические, приводит к жесточайшему геоисторическому противоборству.

Высочайшая степень внутреннего напряжения, основанная на стремлении к внутреннему идеалу, и напряжения внешнего, вызванного смертельным противостоянием с мировым Уроборосом-Левиафаном, раскрывают как щели в Бездну, так и светозарные пути к Абсолюту.

Резюмируя это можно представить в виде следующей схематической таблицы:

Время Событие/Событие Историческое воплощение Национальные лидеры
XV – XVI века Идеал Святой Руси Попытка организации быта, части государственного устройства и экономики на их основе становится социальным нравственным императивом Православия Василий III,
Москва – Третий Рим Иван IV
1611 – 1619 гг. Преодоление Смуты Первое и второе ополчение, общенациональное единство и компромисс Пожарский и Минин
1653 – 1682 гг. Никонианские реформы Старообрядчество, Житие протопопа Аввакума Алексей I, Аввакум
1812 год Отечественная война Победа над объединённой Европой и её плоды Кутузов, Александр I, Николай I
1917-1991 гг. Революция и Советский проект Справедливое общество, глобальная альтернатива, позитивный образ будущего Ленин,
Сталин
1941-1945 гг. Великая Отечественная Великая Победа Сталин

 

В этом смысле исторической России, как пишет Мамлеев, ей помогает статус «территории» Сакрального Хаоса:

«Однако здесь следует сказать о совершенно ином, обособленном, автономном, грозно-таинственном явлении русского бытия и истории. Имя ему — Хаос. Хаос — это затаившаяся мировая, космическая потенция, где непредсказуемое и нераскрытое находится в состоянии по ту сторону Порядка. Хаос с его неограниченными возможностями врывается и в сам Мировой Порядок, деформируя его, разрушая и в то же время вливая в Космос новые фантастические силы и тенденции.

Но наиболее многозначительное и глобальное проявление Хаоса в нашей жизни случается тогда, когда благодаря ему в нашей истории, движении мысли, культуре совершается вдруг неожиданный поворот или выход на арену непредсказуемых сил, сокрушающих старое или преобразующих его до неузнаваемости и даже превращающих в свою противоположность. Ведь непредсказуемость (наша глубинная черта) как раз и является одним из признаков присутствия или проявления Хаоса, причем в нашем случае эта «непредсказуемость» и его последствия несут в себе, как правило, глубочайший духовный смысл. Это означает, что наш «родимый хаос» имеет на самом деле величайшее метафизическое измерение».

Такова, на мой взгляд, природа исторического и метафизического взрыва, через который проявляется космологический трансцедентный принцип России Вечной.

P.S.

Резюмируя же тему религии в русской истории, хотел бы сказать следующее. Крещение Руси в X веке не являлось чем-то благостно-розовым, но то было глубочайшее трагическое событие, которое русский народ интегрировал в самый фундамент своей цивилизации. Поэтому также как нельзя сводить Россию к чисто евразийской географии, так и не стоит редуцировать основы русской цивилизации до скандо-византийского синтеза на основе Православия, как это делал Лихачёв. В этом смысле доктрина Россия Вечная преодолевает ограниченность подобных подходов.

Трагедия русского Православия ещё состоит в том, что оно, на первый взгляд, неким парадоксальным образом несколько продлив свою традиционную сущность в XX веке в результате титанического эксперимента русского коммунизма, теперь в первой четверти XXI века рискует её почти полностью утратить. Как мне кажется, после окончания эпохи русского коммунизма торжество общества потребления приводит к риску стремительной профанации Православия. То есть, если ленинско-троцкистский период 1917-1928 годов прошёлся кровавым мечом по русскому Православию, не затронув, однако, его сердца, то гнилая либерально-потребительская россиянская модель уже воткнула в него свой острый рог золотого тельца. Но для Мамлеева здесь важнее идеальное Православие в традиционном смысле этого слова.

В этой связи необходимо отметить такое важное явление как уход истинного духоискательства на институциональную периферию, существование его подчас в маргинальном виде, потому что официальные инстанции, претендующие на следование Традиции, становятся всё в большей мере захвачены Системой, то есть Порядком и, следовательно, в конечном итоге силами контр-традиции.

Русский раскол XVII века и народное «сектантство» знаменовали собой лишь начало этого процесса. В том числе поэтому Мамлеев пишет о частично позитивном опыте этих явлений. Причём, на мой взгляд, это направление теснейшим образом связано с концентром Руси Востока и Руси Самопознания.

Ведь, если обратиться к образу «Белой Индии», которой является Россия, то нужно понимать, что такого понятия как секта или секты в индийской религиозной традиции не существует. Именно это дало ей колоссальную духовную силу перед лицом агрессивно напирающего ислама, оказавшегося не в силах сломить ни религиозную, ни цивилизационную индийскую самобытность. Впрочем, в дохристианской и доантичной Европе ещё до периода упадка господствовала примерно та же общеарийская религиозная доктрина, что и в Индии. Поэтому русские секты отчасти наследуют этой традции и анализировать их «телесные» практики также можно сквозь данную призму.

Тяга к запредельному, к гиперборейскому нашла своё отражение даже в географических исследованиях русских путешественников, стремившихся изучить полярные области Земли. Ещё более поразителен символизм этнической принадлежности русских первооткрываетелей Антарктиды – русского Лазарева и немца Беленсгаузена, подо льдами которой, по мнению некоторых эзотериков, может скрываться сама легендарная Гиперборея, если допустить гипотезу о резкой смене полюсов на нашей планете.

Как пишет Мамлеев:

«Все, о чем было сказано прежде, все наше древнее Неизвестное («языческое», ведическое, гиперборейское, самое Запредельное) образует в нашей душе некую тайнореальность, сокрытое Невидимое (древнее) мировоззрение, глубоко запрятанное в Русской Душе, и следовательно, в русской культуре и истории. Это, конечно, не «религия», а некая глыба исторически Запредельного, (сохраняющаяся в нашем «бессознательном», точнее, в тайных глубинах души), которую, конечно, невозможно сейчас к чему-либо свести и определить. Она, несомненно, проявляется сейчас и проявлялась в наших предках, в самой исторической России и в ее культуре, но особым и даже неразгаданно-фантастическим образом. Это Невидимое мировоззрение, очевидно, имело определенные точки выраженности (хотя, может быть, и не связанные между собой, даже противоречивые), под которыми и притаилось это проторусское пространство, незримый океан, который прорывался то там, то здесь.

Это древнее невидимое мировоззрение, глыба исторически запредельного, русская тайнореальность, нашло себе выражение и в русском языке с его невиданной мощью. Выразило себя, несомненно, и в особом ходе русской истории, может быть, во втором плане русской жизни, в непостижимом воздействии народной музыки и песен, разрывающих душу и обнажающих некую пропасть в ней, отражалось даже в духовных качествах русской природы и, возможно, перевернуто — фантастическим образом в русских народных сектах».

 

Валерий Инюшин
Октябрь 2016 года